На упомянутый выше культ женского божества указывает достаточно скупой декор. Это сооружение представляется вообще загадкой, потому что на его фасадах и после всех перестроек, превративших его в грандиозную «залесскую Софию», так и не появилось никакой христианской символики. Возможно, православных устроило посвящение бывшего языческого храма богоматери, чем и утрясли вопрос с «женским началом»? Что же это был за алтарь, и каким богам он мог служить!

Исторические названия не дают ничего. Опоясывающая соборный холм улица называется не «Успенская» и не «Соборная» в память о главном культовом сооружении города, существующем чуть не от даты его основания, как можно было ожидать, а вполне «язычески» – «Годова гора», то есть что-то вроде «горы, посвященной годовому циклу», или «горы всех святых»!

Внутри у него, как и в рядом стоящем Дмитриевском, сохранились лишь христианские фрески: и там, и там назидательный сюжет «Страшного суда» – только в первом Рублев, а во втором, извините, XII век! Так вот взял и сохранился целиком один сюжет на фоне совершенно чистых стен!

Владимирским соборам, надо сказать, сильно повезло с росписями на названную тему: Успенский, Дмитриевский, Успенский Княгинина монастыря – и везде почти идеальная сохранность, при разбросе времени написания 500 лет!

У. Топпер применяет методику датировки подобных творений по исторической «актуальности темы» и степени проработанности канона. Учитывая, что канон у маэстро во всех соборах в равной степени что называется «отскакивает от зубов», вся ситуация напоминает единовременный конкурс, веке, думается, в XVII-м, например, с целью получения заказа, допустим на иконостас. Иконописцы демонстрируют различную манеру письма, а «отцы» церкви выносят «высокое» решение, после чего отвергнутые пробники остаются заброшенными на голых стенах, как это и имело место в Дмитриевском соборе. Здесь проходили испытание два безымянных мастера. У одного из них – «грека», судя по некоторым огрехам глазомера, еще новичка на стене, угадывается сугубо «досочная» техника плавей (мягкого списывания живописных слоев). В сочетании с почти лубочной портретностью это позволяет заподозрить местную, например мстёрскую школу.

Иначе говоря, датировка сюжета в Дмитриевском соборе XII веком только на основании стилевых отличий кажется весьма сомнительной.

Тема росписей православных храмов вообще крайне запутана. Считается, что они записывались вскоре после постройки за один сезон. При артельных методах это вполне реально, хотя по интенсивности работа сродни производству мультипликационного сериала. Но вот любопытный факт: «…иной раз церковь навсегда оставалась без живописного убранства. Примеры церквей, в которых так и не была исполнена фресковая роспись интерьера, достаточно многочисленны». Невольно задаешься вопросом, а не расписывались ли древнерусские храмы только «на бумаге», как это бывает в летописях во множестве других случаев? И там, где у более поздних артельщиков «руки не дошли», стены остались в первозданном, то есть нетронутом виде.

*

Теперь вернемся к теме пресловутого «костра в церкви». Первая, «лежащая на поверхности» мысль при попытке обосновать конструкцию белокаменного храма – дымоход! Большая высота, сужение кверху, отверстия в верхней части, перекрытие металлическим «навесом», скругленные своды, пустое пространство в центре пола – ну, чем не русская печь! А «луковичный» купол – так просто перевернутый чугунок на трубе бабушкиной избушки! Эта, «дикая» на первый взгляд, мысль неожиданно подкрепляется известными данными о планировании строительства древних храмов.

П. А. Раппопорт: «Вопрос о том, как производилась разбивка плана здания, а затем определялись его вертикальные размеры, давно уже интересует исследователей».

«Ближе всех подошли к решению задачи К.Н. Афанасьев и Е.Ф. Желоховцева. Важнейший вывод Афанасьева сводится к тому, что основой построения являлся диаметр купола храма или, позже, сторона подкупольного квадрата. Значение диаметра купола для построения всех основных размеров в зданиях центральнокупольного типа не подлежит сомнению».

Но такая схема расчетов буквально соответствует принципам проектирования отопительных систем: сначала труба, а под трубу и топка!

Правда, у наших историков другое научное обоснование.

«Объяснение такому, на первый взгляд, нерациональному приему строительства, видимо, следует искать в своеобразной системе мышления людей средневековья».

Короче, «моя твоя не понимай». Усвоили. Идем дальше.

Принято считать, что язычники идол «провинившегося» божества стегали розгой прямо на свежем воздухе. Зимой, стало быть, божок торчал в чистом поле, по макушку занесенный русскими снегами. Ну, и через костер на Купалу прыгали, как водится, тоже на травке. Однако не трудно усмотреть родство слов «капище», «пещера» и «печь» («пещь»). Нет оснований полагать, что в наших климатических условиях отправления древних культов не были приспособлены к холодам и непогоде. И данная форма интерьера идеально для того подходит, поскольку мы имеем симметричное прямоугольное пространство по типу греческого мегарона, в центре которого также могло быть вместилище огня, «свечения» (отсюда священный, святить) или «горения» (отсюда хорос – паникадило), вокруг которого было достаточно места для участников церемониала.

В вышеприведенной цитате уже отмечалось значение подкупольного квадрата. А вот что говорит летопись о закладке церкви: «…устанавливают один камень в качестве основы церкви в центре алтаря, а остальные невыделенные камни – по четырем углам... Епископ читает… молитву... и повелевает главе мастеров взять измерительный инструмент и расчертить местность по воле строителя».

Трудно не заметить, что центр алтаря православного храма, как его ни «выделяй», мало, что дает для разметки углов здания, а вот алтарь, заложенный в самом центре храма, действительно позволяет наметить углы при помощи нехитрого измерительного инструмента. А именно в центре, в подкупольном квадрате, только и могло быть вместилище священного огня и одновременно источник тепла, мощность которого, естественно, бралась за основу при расчете размеров интерьера.

Первоначальный облик церкви с уплощенным навесом вместо купола угадывается во фресковом изображении модели храма Успения на Волотовом поле близ Новгорода в руках архиепископа. Крест и апсида выглядят неестественно (возможно, по скрытому замыслу художника?) Впоследствии храм был достроен для приличия вторым фальшивым куполом и в таком виде просуществовал до своего разрушения в годы второй мировой войны.

Считается, что указанная церковь сооружена на Волотовом поле в 1352 году на месте языческого капища. Можно с большой долей уверенности сказать, что она и есть в своей основе то самое «языческое капище».

Летописи говорят, что Волотово поле известно еще с языческих времен. Здесь к юго-востоку от ц. Успения находилось захоронение легендарного военачальника Гостомысла, а к западу – кладбище новгородских воинов. В 2002 году в руинах церкви найден кирпич с процарапанным еще до обжига изображением трех воинов, плывущих в ладье под парусом с носом в виде «языческой» звериной головы.

Круглый очаг и круг людского хоровода («горо-вода») могли дать производное от «круг» («цирк», «тор») название самой церкви как вместилищу «круга». Отсюда же легендарная приверженность древних к посещению «цирка», то есть попросту церкви, неверно преподнесенная поздними интерпретаторами как тяга к кровавым зрелищам.

Священнослужители до сих пор избегают чужеродного слова «церковь» при обозначении православного храма, предпочитая говорить исключительно «храм», как видим, вполне обоснованно. В то же время старушки по старинке тянутся в «церкву». При этом церковью официально называет себя религиозный институт в целом, не сообразуясь с тем, что носит по существу одно имя с дирекцией цирков!

Примечательно, что именно разговорное «церква» («круговая») это полная форма слова, в отличие от сокращенной «церк<о>вь». Возможно, народное выражение «пойти вкруговую» имеет первоначальный смысл визита в церковь. Отметим также единство корня «тор» у таких как будто несвязанных понятий, как терем, терма, церемониал, периптер, портал и др.

Угольки из очага могли уже в давние времена использоваться служителем для окуривания помещения при помощи ручного кадила. Массы золы выносились из святилища, отчего окружающая земля повсеместно несет следы «пожарищ» – естественно, от «иноземных нашествий», романтическая легенда о которых все больше выглядит провокацией в духе рыцарских романов, в недалеком будущем ставшей как раз основой гонений на инородцев и религиозной нетерпимости в Российской империи.

Еще наблюдение. Всем известно, что в церкви идеальная акустика. То есть звук направленно отражается от стен таким образом, что равномерно слышен в любой точке пространства. Но мало кому приходит в голову, что так ведет себя в церкви волна вообще, в частности, и тепловая! Грамотно построенная церковь – идеально отапливаемое помещение, даже при наличии теплового излучателя в одном-единственном месте! А названия церковных хоров и хороса – не случайно хранят память об источнике огня («горения»)!

«Декор хоросов сочетает деисусный чин (заметна поздняя наклепка – А. Д.), плетения орнамента, а также изображения кентавра, или Китовраса – популярнейший образ древнерусской литературы и фольклора…» (И. Плешанова, Л. Лихачева)

Добавим, что Китоврас («кентаврус») не просто кентавр, а кентавр крылатый, то есть огненный подобно серафиму (крыло – символ пламени), увенчанный короной и, наконец, на виденных нами изображениях с оперенным (опять огонь) жезлом-молнией в виде кочерги!

Трудно отделаться от мысли, что перед нами образ верховного божества-громовержца древнерусской церкви, может быть, аналога египетского Хора. Недаром, когда «Соломон строил святое святых (то есть новый культ – А. Д.), тогда понадобилось ему посоветоваться с Китоврасом». «Нрав же его был такой: не ходил он путем кривым, но – только прямо; и когда пришли в Иерусалим, расчищали перед ним путь и рушили дома, ибо он не ходил в обход». Разве это не прямое описание разрушительного «грома»? Сравним: «он… простер крыло свое, размахнулся и ударил Соломона, и забросил его на край земли обетованной». («Сказание о том, как был взят Китоврас Соломоном», перевод Г. М. Прохорова)

*

Известно, что церкви никогда не строились на самой вершине холма – при принятии за главную идею «устремленности к небу» это должно казаться странным! Идут разговоры о мастерстве древних зодчих вписывать архитектуру в окружающую среду, но эти утверждения не снимают идеологического противоречия, а главное, опять апеллируют к пресловутой иррациональности!

Во Владимире ландшафтные архитекторы даже применяют к исторической застройке термин «золотая горизонталь». То есть считается, что основания старых церквей расположены близко к высотной отметке, делящей окружающий рельеф в пропорции «золотого сечения».

Но лучше представьте себя в роли строителя садового домика! Как бы вы отнеслись, если бы строиться пришлось на открытом возвышенном месте, что называется «на семи ветрах»? Не очень уютно, правда? Напоминает насквозь продуваемые микрорайоны наших современных городов. Но видимо, для здания, в котором, часто при открытых дверях, горит живой огонь, это просто неприемлемо! Нужда заставит сдвинуть его с самой «видовой» позиции под прикрытие холма, дабы смягчить действие воздушных потоков.

*

Открытым остается вопрос об изначальной «непрочности» белокаменных стен. Если освободить их от «декоративной» закладки, то и вовсе останется «карточный домик»! Такие нежные строения должны бы быть изначально обстроены со всех сторон подобно готическим громадам целой горой подпорок! И тут мы позволим себе нарисовать совсем уж фантастическую для наших историков картину. Годова гора! Курган («гора-хан»)! Тонкие стены обеспечивали бы достаточную прочность при условии внешней засыпки здания на каркасной основе, то есть по технологии возведения городских оборонительных валов! Остатки этой засыпки сохранились в виде искусственных холмов не очень понятного назначения вокруг многих церквей. Они и сейчас зачастую скрывают несколько метров высоты стен. У церкви Покрова на Нерли на поверхности такого холма обнаружены следы облицовки!

Название «гора», точно соответствующее наличию внутри церкви-кургана источника огня-«горения», с тем же правом могло обозначать дымящуюся вершину вообще – вулкан! Учитывая, что именно извержения вулканов, наряду с грозой, всегда были самым сильным источником человеческого страха, культ «огненной горы» мог зародиться одним из самых первых и быть устойчивым длительное время.

Полная изолированность стен церкви от внешнего мира косвенно подтверждается следующим наблюдением: «В Турове, Новогрудке, Владимире, Рязани оконные стекла находили в разрушенных деревянных жилых постройках, но в монументальных памятниках наличие оконных стекол до сих пор не было зарегистрировано». (П. А. Раппопорт)

Отсутствие стекла прямо говорит об отсутствии окон. И действительно, узкие щели барабана, если они были изначально предназначены для выхода дыма, не должны были остекляться, а в засыпанных стенах окон просто не было!

В дальнейшем расчистка засыпки могла приводить и к упомянутому внезапному обрушению церкви и уж, во всяком случае, требовала устройства мощных контрфорсов. Например, появились тройные, во всю высоту здания, апсиды.

Монументальный архитектурный объем, скрытый внутри Успенского собора, потребовал масштабной достройки во все стороны галереями меньшей высоты при толщине стен в полтора раза больше (хотя должно быть как раз наоборот) и со значительным усилением внутренних столбов; постройка выглядела бы просто нелепо с единственным барабаном, без оформления четырьмя малыми барабанами, которые, правда, поставлены несколько «криво», и выглядят не менее «серыми», чем упомянутые рельефные вставки Дмитриевского собора, что наводит на мысль о единой запланированной акции, для которой камень брали из одного карьера.

Дмитриевский собор, легкомысленно «избавленный» от многочисленных пристроек Николаем I, начал «расползаться» и, несмотря на решительные меры реставраторов, «ползет» до сих пор, грозя обрушиться уже лет через 20!

Разобранные пристройки были признаны поздними еще в 19 веке, поскольку под ними были обнаружены следы пожарища, возможно, результат сожжения деревянного каркаса от насыпного холма. Либо жертвенный очаг продолжал некоторое время функционировать и после отсыпки валов, когда уже стены были украшены по романским образцам свирепыми «оберегами» и растительными мотивами, что знаменовало приобщение в несколько компромиссной форме к западноевропейской «культурной» традиции, прерванное нежданно расколом церкви на западную и восточную.

Во всяком случае, христианизация была уже следующим историческим «слоем», когда был потушен внутри церкви священный огонь, и лишь напоминанием о нем осталась православная традиция не пересекать среднюю линию храма без крестного знамения; когда размножились по стенам многочисленные «мученики», а на купола водрузили чисто бутафорские кресты, притянутые к ним на растяжках, как говорится, «за уши» (да не от крепежных ли ушек и пошло это народное выражение!)

*

Новую идею иногда бывает полезно довести до абсурда (хотя бы, чтобы этого не сделал за вас пародист!) Так и нам пришло в голову мысленно раскалить наш очаг сверх разумной меры и превратить гипотетический «храм огня» в парилку. Думали, будет смешно. Получилось – еще интересней! В церкви действительно можно было бы париться, как в нынешней русской печи! А если учесть, что до сих пор русский человек относится к бане как к ритуалу, то почему мы должны отказывать в подобном отношении нашим предкам!

Тут найдется практическое применение и массивным языческим идолам, каменным «бабам» – не случайно ведь они каменные! Установленные, как и положено, в алтаре, то есть в самом «пекле», они могли с успехом исполнять роль паровой каменки!

До сих пор на Троицу в сельскую церковь несут целые березовые деревья, которые тут же ломают себе на «веники», а пол на всю неделю устилают травой и цветами одуванчиков, по которым женщины ходят босиком. Кто видел – зрелище незабываемое! И можете не трудиться добиваться разъяснений от батюшки – сошлется на отеческое снисхождение церкви к «безвредным суевериям». А в древности в этот день могли обновлять первый свежесобранный березовый веник, как это и принято, также в церкви – в каком-нибудь ритуале «священного запаривания»!

Культовое значение бани долгое время было закреплено в народной традиции в форме примет.

«…считалось, что в бане моется и всякая лесная нечисть, которая тоже неравнодушна к горячему пару. Поэтому в неурочное время в баню не заходили, а в качестве банных выбирали определенные дни: субботу и четверг, иногда еще вторник. Существовали и особые ритуальные дни, когда было положено парить в бане, например, на 23 июня в день Аграфены-купальницы».
Обычай посещать православный храм по субботам хорошо известен, так же как выражение «чистый четверг».

Вообще, православие из банного обычая заимствует столько, что фантазии не хватит перечислить. Обливание «святой» водой при помощи метелки как внутри помещения, так и снаружи, в процессе крестного хода; погружение в купель; недопущение посещения храма женщинами в «деликатные» дни; служба при свечах, которые держат не в руке, а в подсвечниках, расставленных по периметру помещения и т. д.

Не произошла ли и часовня, где читают «часы», от домашней или дорожной баньки, где мылись по очереди, «по часам»? А отсюда – и оповещение о начале и конце службы звоном колокола!

Подобное заимствование может означать, что насаждение нового исповедания шло скорей всего не разом, но постепенно, годами, осторожно и через всяческие компромиссы с прежней верой. Подобными угодническими настроениями насквозь пропитано и сфабрикованное в монастырских стенах на основе фольклора псевдонародное «Сказание о Соломоне и Китоврасе».

Из банного ритуала мог быть взят и православный погребальный культ. Внесение усопшего в церковь изначально должно было иметь какую-то практическую цель, если, конечно, снова не искать объяснения «в своеобразной системе мышления людей средневековья».

В храме тело отпевают, и только. В бане же могли обмывать, что могло быть связано вначале с извлечением внутренностей, бальзамировать, а с применением дыма и жара – и мумифицировать, если бы потребовалось.

Ограничимся здесь лишь замечанием, что в свете идеи «банного» культа интересно по-новому оценить многие привычные черты старинного народного уклада: состав и покрой костюма, свадебный чин со смотринами невесты (по П. Бажову – «погляд», за который «и деньги берут»), значение пословиц и поговорок, попутно уже затронутое нами, и многое другое.

*

Важно отметить, что на Руси многочисленную группу составляли церкви, построенные у воды, в поймах рек и на озерах, видимо, чаще всего деревянные, на сваях, зачастую имевшие в плане восьмерик, то есть тот же самый «цирк»!

На свидетельства западных путешественников по этому предмету ссылается, в частности, А. Т. Фоменко, отмечая, что в паводок такие церкви были недоступны для посещения, поскольку стояли прямо посреди «большой» воды. С точки зрения отправления православного культа – полная несуразица!

Выскажем предположение, что речь не обязательно идет о сезонном разливе. Церковь могли специально строить посреди водоема! Холм у Покрова на Нерли и сейчас соединяется с берегом лишь перешейком, возможно, насыпанным в результате расчистки обваловки церкви, а в прошлом, если верить реконструкции, он был оборудован пристанью, как вполне самостоятельный остров.

В России или, например, на Украине можно услышать множество преданий об ушедших в землю церквях, оставшиеся на их месте озера называют «святыми», тоже не совсем «по-божески»! Провал «сквозь землю» целого здания вроде бы не был таким уж сюрпризом. А ведь событие само по себе редчайшее! Чтобы легенда стала популярной, случаев требуется достаточно много, а для этого в свою очередь должно быть правилом строительство как нарочно в зоне повышенного риска!

Впрочем, не будем торопиться быть романтиками! Церковь на сваях, брошенная посреди озера, тоже должна рано или поздно завалиться в воду – это вовсе не помешает соответствующему месту сохранить в народной памяти атрибут «святости». Только при обрушении в отличие от провала в карстовую пещеру озеро должно остаться что называется «напичканным стройматериалами»!

Подобную версию подтверждает тот интересный факт, что «святые» озера порой отмечены явлением «островков-призраков» – результатом стихийной подвижки заилившихся остатков некогда утопленных деревянных конструкций (молвой выдаваемых, разумеется, за всплывающие со дна гробы!)

*

Мы упоминали об особенном расположении церквей и на возвышенностях. А не связано ли это с горизонтом выхода грунтовых вод! Банный ритуал невозможно представить без контрастного омовения, а для этой цели нужен водоем или вместительная купель, каковая стала неотъемлемой частью и христианского ритуала, и присутствует в прилично оборудованной традиционной русской бане (например, изощренные деревянные купели в банных комплексах Суздаля). Следовательно, близость воды – необходимость при возведении церкви-бани. Источники в виде тихих родников и бьющих ключей, верховые «болотинки», пригодные для обращения в пруд, оказываются возможной альтернативой оставшимся за городскими валами реке или озеру. К ним, как это ни парадоксально, и могли привязывать закладку будущих церквей.

Дмитриевский собор находится в зоне повышенной влажности и страдает от близости грунтовых вод. Это связывают с подъемом их уровня в последние годы. Не иначе, как виноват сталинский Волго-Балт! Или – неосмотрительная засыпка церковных прудов в пореформенный период.

Еще одно напоминание о бане в древнерусском храме – это керамические полы. «При распространенной тогда на Руси обуви с мягкой подошвой, использование поливной керамики для настилки полов было вполне возможно и рационально». (П. А. Раппопорт)
Звучит, как стыдливое оправдание. Уточним, что «мягкой подошвой» с успехом может считаться босая нога! Рельефная же поверхность – лучшее средство от скольжения на мокром полу, а керамика – отличный теплоизолятор (вспомним, что ее еще и сенцом покрывали!)

У бани, как известно, должен быть предбанник, раздевалка. Так не их ли в виде окружающих церковь «галерей» находят повсеместно по фундаментам? Связанные с основным объемом переходами, они сами по себе еще и надежная основа для каркаса внешней обсыпки церкви. Надо сказать, что нынешний «вынесенный» церковный алтарь оказался наиболее приспособленным как раз для выполнения хозяйственного назначения – функций гардеробной, хранилища мелкого инвентаря и приходской кассы, комнаты отдыха служителей и т. п. Рядовые прихожане касательства к нему имеют меньше всего.

«Банное» назначение церквей делает естественной частую застройку ими города. Примером может служить Псков, где принято было строить капитальную церковь в конце каждой улочки, вроде бы не беспокоясь о малости прихода для «батюшки». Да и внешне псковская церковка – чистая баня, так основательно сложенная из местного слоистого камня, что никакой засыпки не требуется, и живописно оштукатуренная, с крошечными оконцами «где пришлось»!

Слово «баня» или «ванна» (что то же самое) определенно созвучно ставшему нарицательным русскому имени «Ваня». Не был ли и московский «Иван (Ио<в>анн) Великий» в свое время «ванной великой», вставленной в заглавие нашей статьи – своего рода «главной баней страны»! Труба-то, как видим, «порядочная»! Русских еще недавно всюду звали «Иванами» – не в память ли о «стране бань»?

Напоследок еще минуту внимания: мы имеем в истории как минимум два случая, когда баня прямо названа церковью: это – мимоходом упомянутая нами «римская» терма («тор-ма») и турецкая («тор-ская») баня! Значение «температурный» слова «термальный» – скорей всего обратный перевод смысла. А имя Турция просто буквально звучит, как «страна церквей»! И это в свете всего вышесказанного еще больше убеждает в обоснованности точки зрения защитников теории, что Россия и Турция в прошлом – единое государственное образование. Не случайно стоит только переставить буквы – и Турция – Рутция, Руцция = Руссия, Россия!

Баня – похоже, единственная в Европе действительно древняя и по сей день живая культура, так что последнее слово во славу ее исторической роли, думается, далеко еще не сказано. Достаточно того, что она издавна стояла на пути у любой болезни, как физической, так и нравственной.

*

Краткий итог